Мы с братом в зимние каникулы гостили в деревне. Вернее не в деревне, а в маленьком тихом посёлке - домов там всего штук двадцать пять, или чуть больше, если считать всякие сараи.
Сто лет назад в русском языке было аристократическое произношение, в лингвистике называется «старшая московская норма» (коллеги-филологи знают). Можно послушать аудиозаписи графа Льва Толстого - вот там как раз она. Основные отличия от младшей московской нормы (речь образованных москвичей последних 50 лет) - в примерах. Все сильно упрощаю, конечно.
- Мягкие шипящие - Дождь [дощ] – дожди [дажж’и], позже [пожж’е]
- Твердые окончания в прилагательных - Высокий [высокэй], тихий [тихэй]
- «Ы» вместо «а» после шипящих - Шаги [шыги], жакет [жыкет], лошадей [лашыдей]
- Твердые «к», «г», «х» в суффиксах глаголов - Подскакивает [патскакэваэт], подпрыгивает [патпрыгэваэт]
- «Шн» вместо «чн» - Булочная [булашная], горничная [горнишная]
- Мягкие согласные перед мягкими - Дверь [дьверь], зверь [зьверь], четверг [читьверьк]
- «Ю» вместо «я» в глаголах - Гонят [гонют], пилят [пилют]
- Твердое «с» в глаголах - Боюсь [баюс], призналась [призналас]
- «Х» вместо «к/г» в словах «Бог» [бох], «когти» [кохти], «ногти» [нохти], «Господи» [Yоспади].
Любопытно, что у старшей московской нормы есть исторический локус - речь жителей района так называемой Собачьей площадки (это примерно около кинотеатра Октябрь на Новом Арбате), а также кодифицирующий институт - Малый театр в Москве.
UPD. Поясню, что эта норма была образцовой не только для Москвы, а для всего русского языка. Императоры, двор и Пушкин, жившие в Питере, говорили в 19 в. именно так. Об этом есть классическая книга М.В.Панова "История русского литературного произношения".
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все — как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель, и кавалькады в чаще,
И колокол в селе...
— Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?!
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто - слишком грустно
И только двадцать лет,
За то, что мне прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру...
— Послушайте! Еще меня любите
За то, что я умру.
М. Цветаева, 1913
"Вот думают, что история Арсеньева — это моя собственная жизнь. А ведь это не так. Не могу я правды писать. Выдумал я и мою героиню. И до того вошел в ее жизнь, что, поверив в то, что она существовала, ‹…› влюбился в нее ‹…› Беру перо в руки и плачу. Потом начал видеть ее во сне. Она являлась ко мне такая же, какой я ее выдумал ‹…› Проснулся однажды и думаю: Господи, да ведь это, может быть, главная моя любовь за всю жизнь. А оказывается, ее не было".
